Цитата: Редакция портала от 26.09.2025, 14:42

С.С. Сагумянц,
Почетный адвокат РФ,
Сталинградская коллегия адвокатов
Волгоградской области

---

Некоторое время назад ко мне обратилась за консультацией гражданка подозреваемая (затем – обвиняемая) в совершении преступления, предусмотренного п. «б» ч.4 ст.291 УК РФ. В беседе с нею выяснилось, что она не только не знала фамилию лица, которому, посредством телефона, переводила деньги, но и то, что это лицо является Государственным должностным лицом. В т.ч. выяснилось, что мелкая денежная сумма, переводимая подозреваемой на счёт должностного лица, отнюдь, не являлась платой за совершение преступных действий, но, с её слов, скорее была платой за несовершение незаконных действий, в отношении лица, в интересах которого действовала подозреваемая, т.е. ограждение от искусственных препятствий лица, в интересах которого действовала указанная гражданка (надо сказать, что эти действия носили периодический характер, что и дало следствию основание для вменения указанной выше статьи «по совокупности»). В т.ч. выяснилось как то, что инициатива в предоставлении суммы исходила от специалиста госоргана, так и то, что нынешняя подозреваемая предоставляла чек об оплате ею суммы, вменяемой ей как «взятка должностному лицу».

Мы с коллегой Г (А.В.), к которому первоначально обратилась «наша клиентка» за защитой, обладающему, к слову сказать, врождённым аналитическим складом ума и длительным опытом работы в компании «Консультант плюс», единодушно пришли к выводу о том, что в данном случае необходимо, с целью установления, в т.ч. вышеуказанных, юридически значимых обстоятельств по уголовному делу в отношении  обвиняемой в совершении преступления, предусмотренного п. «б» ч.4 ст.291 УК РФ, проведение специального психофизиологического исследования с применением полиграфа с осуществлением видеозаписи исследования, посредством привлечения специалиста-психофизиолога, а затем, в случае получения подтверждения правдивости нашей подзащитной, провести психолого-лингвистическую экспертизу показаний, которые были даны ею, в состоянии стресса, при опросе её во время ночного обыска в её доме и на первом допросе в качестве подозреваемого, при мягком, но весьма ощутимом, психологическом давлении со стороны следствия, когда выбор меры пресечения напрямую зависел от степени «самоизобличения» подозреваемой.

Именно потому, что у адвоката Г – моего коллеги, участвовавшего в первичных следственных действиях, следователем была отобрана подписка о неразглашении данных предварительного расследования в порядке статьи 161 УПК РФ, он (адвокат Г) мог передать мне только информацию, ставшую ему известной из СМИ, где накануне был показан телесюжет с участием его подзащитной и поделиться, лишь, своими умозаключениями относительно процессуальной правомерности возбуждения уголовного дела. Всю остальную информацию о ходе предварительного расследования мне предоставила сама обвиняемая. Надо сказать, что в последнее время защитников часто стали предупреждать о недопустимости разглашения, без соответствующего разрешения, ставших им известными данных предварительного расследования и отбирать у адвокатов соответствующую подписку в порядке ст. 161 УПК РФ об ответственности по ст. 310 УК РФ. Зачастую целью органов уголовного судопроизводства, при отобрании у защитника подписки о неразглашении, является, в определенной степени, нейтрализация действия процессуального оппонента, а также стремление не предавать гласности свои действия и те нарушения, которые часто случаются в практике органов предварительного расследования.

Не лишним будет отметить, что формальное толкование ст.ст. 161 УПК РФ и 310 УК РФ, предполагает, ответственность адвоката, у которого отобрана подписка, за разглашение любых обстоятельств уголовного дела без разрешения соответствующего уголовно-процессуального субъекта и приводит к тому, что защитник не сможет без разрешения органов предварительного расследования: 1) излагать в тексте адвокатского запроса обстоятельства, имеющие отношение к уголовному делу, в обоснование направляемого адвокатского запроса; 2) передавать специалисту для подготовки заключения копии материалов уголовного дела, в случае принятия решения о необходимости представления в защиту прав и законных интересов подзащитного заключения специалиста; 3) сообщать информацию, имеющую отношение к уголовному делу помощнику или стажеру адвоката; 4) обсуждать в целях получения консультаций и повышения качества оказываемой юридической помощи обстоятельства уголовного дела со своими коллегами и т.п. Это, практически, связывает адвоката «по рукам и ногам» и значительно снижает качество оказываемой им помощи, а в ряде случаев, вообще делает его «присутствие» в уголовном процессе – совершенно формальным. В данном случае, с моим коллегой Г, дело обстояло именно так.

Поэтому, с формальной точки зрения, дабы не подвергать риску уголовной ответственности моего коллегу Г, я заключил Соглашение на оказание юридической помощи с данной гражданкой и направил от своего имени все необходимые Адвокатские запросы в экспертные учреждения, обойдя, таким образом, попытку следователя снизить эффективность и результативность действий со стороны защиты.

Исходя из имущественного положения доверителя, в дальнейшем защиту этого лица должен был осуществлять другой адвокат, которому мы и передали намеченную нами стратегию защиты. Однако этот адвокат, к слову, молодой человек из Ростовской области, отнёсся с большим сомнением к необходимости проведения указанных выше исследований и, даже, стал «просвещать» меня относительно того, что «полиграф не является доказательством» и пр.

В связи с этим, мой коллега Г настоятельно рекомендовал мне написать статью об одном, казалось бы «безнадёжном» по всеобщему мнению (как выяснилось, в т.ч. и, по мнению лиц, осуществляющих защиту по этому делу) уголовном деле лица, подозреваемого в совершении мошеннических действий в особо крупном размере, т.е. по ч.4 ст. 159 УК РФ (прекращённом, с Божьей помощью, по реабилитирующим основаниям в 2018г.), реабилитацию главного фигуранта, которого я относительно недавно закончил (хотя, к слову сказать, до настоящего времени нами так и не получен ответ от председателя (или заместителя) ВС РФ на, видимо, «риторическую» жалобу по вопросу компенсации морального вреда, который был присуждён реабилитируемому «на глазок». Т.е. сначала районным судом была присуждена просто, до смешного, по моему мнению, издевательски мизерная, «компенсация» в размере 50 тысяч рублей (и ЭТО – за два года незаконного уголовного преследования по тяжкой статье, грозящей лишением свободы на срок до 10 лет!), а затем, после апелляционного обжалования, областным судом, снова без всяких расчётов и обоснований, опять «на глазок», эта сумма была увеличена в пять раз, до 250 тысяч рублей, тогда как в приведённом нами расчёте была точно сформулирована и обоснована сумма = 540 тысячам рублей. И это – при том, что сам реабилитируемый указал в жалобе, что и заявленная и подкреплённая расчётом сумма, естественно, ни в коем случае, не может компенсировать ту степень моральных и нравственных страданий, которые он перенёс в течение всего этого времени и, что он оценивает такую компенсацию в размере никак не менее 10 млн рублей. А именно, не менее, чем по 1 млн рублей за каждый год лишения свободы (предусмотренный санкцией этой статьи!), т.е. реально переживаемый им длительный стресс от грозившего ему наказания за то, чего он не совершал, что, как известно, значительно усиливает страдания человека, незаконно подвергшегося уголовному преследованию и наказанию.

Вкратце история «человеческого падения» моего клиента, назовём его – Т, выглядела так. Занимаясь предпринимательством, он арендовал детские аттракционы, включая квадроциклы, самодвижущиеся «паровозики» и пр. Затем он решил выкупить у арендодателя «средства производства», для чего взял частные займы у четверых своих знакомых на общую сумму около 800 тысяч рублей под серьёзный процент. Но т.к. бизнес этот носил сезонный характер, то в силу неблагоприятных погодных условий, им стали нарушаться его обязательства перед кредиторами по выплате ежемесячных процентов по кредитам, что привело к перекредитованию у этих же и у других лиц.

К несчастью для должника, среди кредиторов оказался ранее малознакомый ему предприимчивый субъект, обладающий статусом адвоката, который, как выяснилось, преследовал цель – не просто вернуть данные в заём денежные средства, но и значительно увеличить прибыльность от своего займа, сверх той, что была предусмотрена договорами. С этой целью данный «правозащитник» пригласил моего клиента на принадлежавшую ему (адвокату!, с его слов) автомойку, где у него имелся собственный кабинет, и в компании с другими займодавцами, потребовал от своего кредитора написать новые расписки займов с учётом набежавших и не выплаченных к тому времени процентов. При этом вернуть старые расписки кредиторы обещали позже, т.к. на тот момент они, якобы, их с собой не захватили (что странно само по себе). Когда же мой клиент Т, попытался воспротивиться вымогательству с него новых письменных долговых обязательств, то «кредитор-адвокат-предприниматель» пригрозил ему тем, что, пока он не напишет новые расписки, из этого кабинета он не выйдет и, тем более, ему не вернут машину (принадлежавшую отцу Т), на которой он и приехал на эту автомойку.

Под психологическим давлением и угрозами, Т написал новые расписки для всех кредиторов, датированные текущей датой, с указанием «заоблачных» сумм займов. После этого ему позволили позвонить отцу и тот пригласил всю «честну компанию» к себе – в частный магазинчик, который ему принадлежал в то время. Когда же кредиторы и «должник-невольник» прибыли для серьёзного разговора с родителем последнего, отец-предприниматель сделал аудиозапись состоявшихся переговоров. В последующем эта запись стала одним из «кирпичиков» в возводимой нами «оборонительной стене» и сыграла определённую роль для формирования внутреннего убеждения следователя, который, в итоге, был вынужден прекратить уголовное преследование. Из записи разговора отца Т с кредиторами, следовало – какие, реально, денежные суммы были одолжены кредиторами своему заёмщику.

Возвращаясь к теме статьи о роли Полиграфа, придётся вернуться к началу моего «погружения» в процесс защиты, к чему я был, буквально, принуждён безвыходностью положения по данному Делу. Находясь в приятельских отношениях с К – тестем подозреваемого Т, я согласился принять участие в совместных с адвокатами Т совещаниях, для выработки оптимальной линии защиты и выяснил по делу следующее.

Спустя небольшое время после достигнутой договорённости кредиторов с заёмщиком, при участии отца последнего, о том, что должник погасит свои обязательства частями, по мере получения прибыли от проката аттракционов, организатор и «движущий мотор» компании займодавцев – «адвокат-автомойщик», неожиданно изменил условия возврата долгов Т и от лица все кредиторов, потребовал погашения всей суммы займа единовременно. Причём лично для себя он выдвинул к Т условие – покупки тем для него «автомойки-самообслуживания», стоимость которой около 2 млн рублей, при том, что сумма первоначально одолженных им денежных средств была – порядка 200 тысяч рублей.

Понятно, что при таком раскладе, чтобы разом закрыть свои долги, Т надо было забыть про бизнес, для которого он и приобрёл «средства производства» на заёмные денежные средства, т.е. ему ничего не оставалось, как распродать все свои аттракционы. На беду в этот момент на него было совершено разбойное нападение (история из 90-х, в которых, как бы, так и остался один из районов нашего города носящий имя друга и сподвижника тов. Сталина, убитого в Ленинграде ещё до ВОВ). Бандиты потребовали долю от прибыли, а когда Т отказался, то был избит, его «травмат» – оружие самообороны, было отнято у него. Досталось и отцу Т, когда тот приехал на выручку к сыну. Пообещав бандитам выплачивать им дань, отец и сын прямой дорогой направились в полицию. Увидев это, бандиты, отследившие маршрут перемещения своих жертв, произвели вандальный налёт на «бизнес» Т, поломав большинство аттракционов, приведя их в негодность для дальнейшей эксплуатации и продажи. Уголовное дело, конечно, было возбуждено, но абсолютно формально, т.к. при том, что все действующие лица (с низкой социальной ответственностью), причастные к нападению, были известны, фактически дело так и не продвинулось ни на метр. По имеющейся информации, Дело – «висяк», а травматический пистолет, отобранный бандитами у потерпевшего Т, до сих пор находится «на вечном хранении» в следственном отделе того района, в котором произошло данное преступление (кстати, соседнем с тем, в котором было возбуждено и 2 года расследовалось уголовное дело в отношении самого Т).

Т.е. всё обернулось так, что Т оказался в безвыходном положении. Беда, приключившаяся с ним, никак не остановила кредиторов, наоборот, словно, добавила энергии их вожаку, опытному в правовом плане. Этот предприимчивый адвокат даже поведал Т, что у него уже имеется масса примеров, когда он, через суд, забирал у людей квартиры в счёт заёмных под проценты денежных средств (мы действительно обнаружили на сайтах судов несколько таких судебных актов и приобщили их копии к материалам уголовного дела) и, даже поведал тому, что посадил за долги своего родственника на 3 года, при том, что получив от того сполна, уже во время судебного следствия он, «пожалев» бедолагу, обратился к суду с тем, что не имеет претензий к обвиняемому. Надо ли говорить, какой психологический прессинг был оказан этим повествованием на Т.

В результате, отчаявшись, не видя для себя никакого реального выхода, Т, не нашёл ничего лучшего, чем «уйти в подполье» и, попросту, перестал отвечать на звонки кредиторов, втайне наивно надеясь на то, что полиция расследует уголовное дело, в котором он имеет статус потерпевшего, злодеи будут осуждены и суд присудит ему сумму в возмещение ущерба, которой он мог бы закрыть все свои долговые обязательства.

Кредиторы же, руководимые профессионалом – «адвокатом-автомойщиком», ничтоже не сумняшеся, дружно (как под копирку) подали заявления в полицию и просили возбудить уголовное дело в отношении Т. При этом они приобщили к своим заявлениям все имеющиеся у них расписки (как первичные, которые они обещали вернуть Т, так и новые, с учётом всех процентов, в т.ч. рассчитанных на будущее время, отобранные у него под угрозой его здоровью).

К чести следователей надо отметить, что при изучении документов, трое из них, шесть раз отказывали в возбуждении уголовного дела и прокуратура пять раз отменяла эти постановления. Последний отказ в возбуждении уголовного дела в отношении Т отменил руководитель следственного органа (надо полагать, не без прокурорского давления). В итоге, возбуждение дела было поручено «опытному» старослужащему и, главное, «дисциплинированному» следователю (целому майору юстиции!) после чего это Дело было изъято у неё (майора) и передано для дальнейшего расследования тому, кто последний раз и отказал в его возбуждении (по последней информации этот порядочный офицер юстиции сейчас уже имеет статус адвоката – система освобождается от порядочных и принципиальных, словно руководствуется лозунгом председателя Мао «Чем хуже – тем лучше» – странный отбор…).

Кстати сказать, именно его – следователя (ныне уже – адвоката) отказавшегося возбуждать данное уголовное Дело и следователя, которому затем оно было передано для дальнейшего расследования и которая прекратила это Дело по п.2 ч.1 ст. 24 УПК РФ, суд привлекал в качестве третьих лиц в процесс реабилитации моего подзащитного, т.к. формально Казна может, в порядке регресса, взыскать с них всю сумму выплаченных реабилитированному гражданину денежных средств в возмещение материального и компенсации морального вреда, а вот прокуроры, неправомерно (как теперь уже доказано, в т.ч. судом) многократно отменявшие законные постановления следователей об отказе возбуждения уголовного дела (а таких, как мне помнится, было не менее пяти) не только не понесли никакой ответственности, но их коллеги, с серьёзным видом, присутствовали в процессах по реабилитации Т и строго следили, чтобы суд не переплатил лишнего незаконно преследуемому с их ведома и при их непосредственном участии «недоосужденному» гражданину, чудом не угодившему в тюремный барак лет эдак на пять-шесть, хотя перспектива «рисовалась» вплоть до десяти!

Зная нашу Судебную систему, плотно слившуюся с системой Правоохранительной, некоторые представители первой, даже, отождествляют себя с последней (видимо в силу того обстоятельства, что в неё попадают обычно бывшие следователи и прокуроры), ни у кого из обвиняемых по тяжким (да и не тяжким!) статьям (имею в виду тех, кто действительно не только не считал себя виновным, но и в действительности не совершал преступлений, в которых его обвиняли), уже оказавшихся на скамье подсудимых фактически, никогда не было серьёзных надежд на действительное Правосудие (когда количество оправдательных приговоров в стране составляет 0,2% – трудно представить себе оптимиста, с воодушевлением ожидающего от суда, что тот не согласится с Обвинительным заключением, подписанным прокурором и ревностно поддерживаемым в судебном процессе представителем прокуратуры, для которого признание доводов защиты равнозначно написанию рапорта «на увольнение»). Думаю, что большинство обычных людей, никогда не попадавших в «объятия» Правоохранительной системы, затруднится даже представить тот груз морально-нравственных переживаний и нервного стресса, который пережил мой подзащитный Т во время уголовного преследования. К чести его, отмечу, что держался он вполне достойно (в отличие от некоторых персонажей, проходивших по гораздо менее тяжким статьям, но трепетавших как лист на ветру от любого визита к следователю) и, видя, как я сам переживаю за него, даже сказал однажды мне, что он знает, что, скорее всего, его ожидает и морально уже готов ко всему, хотя, естественно, не пробыв и суток в СИЗО, вряд ли полностью отдавал себе отчёт в том, ЧТО его ждёт в тюрьме.

Естественно, первое, что я предложил сделать по делу на первом же совещании с его адвокатами – наряду с другими действиями, провести экспертное графологическое исследование расписок (ксерокопий) для определения психо-эмоционального состояния Т во время написания первичных расписок и последующих, написанных им уже под давлением. Второе, что я счёл необходимым – провести психофизиологическое исследование с применением полиграфа, для определения значимых по делу обстоятельств, касающихся как добросовестности намерений Т при осуществлении им займов, так и действительных размеров заёмных средств.

Когда же, на очередном совместном совещании с адвокатами Т выяснилось, что намеченные ранее, с моим участием, мероприятия ими не осуществлены, вспыхнул нешуточный скандал между К – тестем подозреваемого по уголовному делу Т (моим приятелем) и защитниками, один из которых Я (К.А.) (вполне квалифицированный, нестандартно мыслящий и достойный адвокат, проведший множество резонансных дел, кстати, бывший оперуполномоченный милиции), предчувствуя, к чему идёт дело, разумно оперативно ретировался, сопроводив своё убытие фразой: «Если здесь – Степаныч. (имея в виду меня), то, что я тут делаю»? Однако, как я ни старался снизить градус «в поисках истины», со вторым адвокатом В (надо сказать, очень грамотным специалистом, в прошлом – судьёй высокой инстанции), дело дошло, чуть не до оскорблений, после чего она (адвокат В) с достоинством удалилась не прощаясь, на мой взгляд – правомерно.

Таким образом, оставшись один на один с моим приятелем К, который, находясь в крайней степени возбуждения и отчаяния, почти измором вытащил из меня согласие на защиту его зятя. Согласился я на это «гиблое дело» (естественно, не оговаривая заранее для себя никаких материальных преференций), так как отказ с моей стороны в сложившихся обстоятельствах, в его сознании значил – как оставление беспомощного человека в опасной ситуации, а с учётом нашего давнего знакомства и почти дружеских отношений, невозможно бросить старого приятеля, когда рушился его семейный мир, надо было просто спасать близкого ему человека – отца двоих горячо любимых им внуков, т.к. сама мысль о том, что воспитывать их будет человек, который, как выразился мой приятель, «если он отсидит, пусть, даже, хоть, три года» (имея в виду места лишения свободы, хотя статья предусматривала – до 10 лет), была невыносима для психики моего приятеля – «как он, после этого, будет воспитывать моих внуков»?!? На такой довод мне было нечего возразить, хотя получить три года по такой статье, для настоящего преступника было бы, как «отделаться лёгким испугом». Никакие мои увещевания, которыми я ранее, почти полгода, ухитрялся избегать «влезания» в это «нехорошее» Дело, о том, что Делом его зятя занимаются классные адвокаты, после нашего совещания «на повышенных тонах», более уже не могли «сработать».

Для коллег оговорюсь. Я так подробно остановился на обстоятельствах моего «вхождения» в данное Дело «не своей воли ради, а токмо волею» связавшего меня словом старого приятеля, именно для того, чтобы у читателя (профессионалов) не сложилось впечатление моего легкомысленного подхода к такого рода вещам, т.к. любому профессионалу совершенно очевидно, что войти в уголовное дело по такой статье, по истечении полугода его предварительного расследования, защиту подозреваемого в котором осуществляли двое других адвокатов, которые, неожиданно, «вышли из Дела по-английски», выглядит довольно авантюрно, в т.ч. и на мой собственный взгляд. Случись аналогичная ситуация при любых иных обстоятельствах, я бы, конечно, не поддался никаким уговорам, т.к. колоссальная ответственность за судьбу молодого отца двоих детей, которого до этого я лично встречал несколько раз (и он, неизменно, производил на меня весьма положительное впечатление), с учётом семейных уз, связывающих его с моим давним приятелем могла конкурировать только с огромным объёмом предстоящей мне работы, перспективы которой были для меня тогда не просто – расплывчаты, а – совершенно не ясны.

Начал я со знакомства с руководителем Следственного отдела, который, на словах, заверив меня, что понимает всю сложность и неоднозначность данного дела, пообещал не чинить искусственных препятствий защите и «не гнать Дело». В последующем он просто «исчез из эфира» – ни дозвониться, ни встретиться с ним было уже невозможно.

Пришлось досконально изучить материалы как уголовного дела в отношении Т, так и уголовного дела в соседнем районе, в котором Т имел статус потерпевшего. Выстроив логическую взаимосвязь событий и фактов, обусловивших их детерминированность, ознакомившись с массой допросов потерпевших и очных ставок их с подозреваемым, проанализировав и сопоставив все проведённые экспертные исследования, получив ответы на свои запросы, настояв на изучении материалов «смежного» уголовного дела следователем, ведущим расследование в отношении Т, произведении осмотра вещественных доказательств по уголовному делу, в котором Т проходил в качестве потерпевшего, с приобщением этих документов к материалам дела, в котором Т подозревался в мошенничестве, сделав массу запросов в различные инстанции, в т.ч., настояв на направлении поручения следователя, в другой регион страны, на допрос прежнего владельца аттракционов, продавшего их Т по цене, сопоставимой с величиной заёмных тем средств и пр., пр. В т.ч. было оформлено и подано заявление о преступлении в СК в отношении Т со стороны займодавцев, руководимых «адвоктом-автомойщиком», о чём я был вынужден поставить в известность руководство Адвокатской палаты региона, что выступаю против него и, созвонившись с этим «правозащитником – бескорыстным борцом за денежные знаки и чистоту автотранспорта», лично предупредил его о неприятном для него повороте дела.

Добившись, таким образом, получения следствием доказательств как добросовестности намерений Т при займе денежных средств, так и того, что стоимость приобретённых им на заёмные денежные средства аттракционов соответствовала сумме одолженных им денежных средств, а вкупе с ранее имеющимися у него в собственности другими аналогичными средствами, их общая стоимость существенно превышала сумму его реальных займов, что, в соответствие с законом, уже, если, не напрочь, лишало обоснования подозревать его в мошенничестве, то в значительной мере подрывало обоснованность предъявленного ему подозрения.

Таким образом, был обоснован экономический базис финансовой состоятельности Т, а именно того, что до совершения в отношении него преступления (намеренной порчи его имущества бандитами) он, априори, имел полную возможность погасить все свои долги за счёт продажи имеющегося у него имущества, стоимость которого превышала не общую сумму всех написанных им расписок, включая и те, что были отобраны у него под давлением, а потом «совмещённые» со старыми «добровольными» расписками, а ту реальную сумму, которая была озвучена кредиторами в разговоре с отцом Т.

По мере получения следствием доказательств отсутствия умысла у моего подзащитного на совершение мошеннических действий, я стал подавать обоснованные ходатайства о прекращении уголовного дела, однако каждый раз получал отказ, мотивированный, якобы, недостаточностью доказательств добросовестности Т, приводимых в ходатайствах. Тогда я активировал свои ходатайства о проведении повторного психофизиологического исследования с использованием полиграфа, для подтверждения объективности ранее проведённого нами, за свой счёт, аналогичного исследования, в назначении и проведении которого ранее мне было отказано следствием. Не помогло и обжалование такого отказа в суде в порядке ст. 125 УК РФ. Суд совершенно формально «рассмотрел» мою жалобу и вынес столь же противоречивое, сколь и необоснованное, по моему мнению, постановление.

Когда ещё не все из вышеперечисленных действий были произведены следствием (в том числе по изучению и приобщению к материалам Дела копий документов из другого уголовного Дела), мне было объявлено, что Дело готовится к направлению в суд и, что вскоре нам предстоит стадия ознакомления с материалами Дела. Понимая, что без проведения всех необходимых действий, о которых я ходатайствовал перед следствием, в суде не удастся доказать невиновность моего подзащитного, я направился на личный приём к начальнику ГСУ при ГУВД по Волгоградской области генералу Ш, перед которым выложил все свои аргументы и просил его продлить ещё на 1 месяц срок расследования данного дела и обязать следователя произвести все значимые следственные действия, необходимость и законность которых я досконально обосновал.

Скептически выслушав мой доклад и, даже заметив, что, по его мнению, это ни к чему не приведёт, т.к. материалы дела были им лично проверены, исходя из которых, сомнений в виновности Т у него нет, к тому же, и прокурор уже дал «добро» на направление Дела в суд, генерал (который, на мой взгляд, выделялся из общей массы как остротой ума и быстротой мысли, так и высокими человеческими качествами), тем не менее, согласился с доводами моего ходатайства о продлении срока предварительного расследования ещё на 1 месяц (т.к. аргументы, приведённые мною трудно было оспорить) и, даже, дал указания следователю в порядке ст. 39 УПК РФ, в т.ч. и о проведении следствием психофизиологического исследования с применением полиграфа (т.к. первично проведённое исследование на полиграфе полностью дезавуировало любое подозрение Т в совершении данного преступления). Об этих указаниях я узнал только тогда, когда знакомился с материалами данного Дела при подготовке к процессу по реабилитации Т и ещё раз, мысленно, добрым словом вспомнил этого генерала – настоящего профессионала, стремящегося отыскать истину, а не формально «задвинуть» дело в суд, при полном непротивлении этому «надзирающей» стороны.

И вот, о чудо, следователь произвела все следственные действия, перечисленные мною в ходатайстве на необходимость которых указал генерал и, в т.ч., назначила проведение психофизиологического исследования с применением полиграфа у специалиста «полиграфолога» МВД. Правда, вопросы она поставила несколько иначе. Мы ликовали. Т, пройдя исследование, был просто счастлив, т.к. не сомневался в его результатах. Каково же было моё удивление, когда, буквально, чуть ли не за день до истечения срока расследования (продлённого до 11 месяцев), следователь срочно вызвала меня совместно с Т на дополнительный допрос, не пояснив при этом причину. Надо сказать, что работать мне пришлось, как говорится на износ, поэтому Т, видя моё состояние, даже предложил съездить на этот допрос без меня (не понимая, что это, в принципе, невозможно).

Пришлось взять себя в руки и выехать на это внезапно назначенное следственное действие. Прибыв (почти за 40 км от офиса адвоката) к следователю, мы были ошеломлены известием о том, что из шести ответов Т на вопросы экспертизы, три были признаны ложными. Следователь сообщила нам, что суть дополнительного допроса заключается в том, чтобы Т чётко и однозначно пояснил то, почему три его ответа из шести были признаны полиграфом неправдой. При этом нам было дано понять, что раз уж мы сами инициировали эту экспертизу, то она будет использована в полном соответствии с её результатами и потому ответ о том, что в трёх из шести случаев полиграф ошибся – не принимается. Если мы не сможем дать исчерпывающий ответ, объясняющий этот печальный для нас результат, то, в таком случае, уже почти полностью «закрытое» Дело будет продолжено с не устраивающим нас результатом, т.к. игнорировать столь неутешительный для нас исход экспертизы, теперь ставший доказательством по делу, следствие не имеет права.

Ошарашенные мы оказались в ступоре. Ведь, именно – первичный «полиграф» являлся самым убедительным доказательством отсутствия умысла у заёмщика на присвоение заёмных денежных средств. Естественно, что ждать от Т объяснений не приходилось, он был просто шокирован этой ситуацией. Вот тут в голове у меня, словно, включилась лампочка. Мозг стал скрупулёзно искать выход из тупика. Не могу уже точно вспомнить – каким образом, но мне удалось восстановить весь ход событий, в т.ч. тех, на которые я ссылался в своих многочисленных ходатайствах о прекращении уголовного дела. Вспомнились и очные ставки Т с потерпевшими, участия в которых я не принимал, но изученные мною в ходе защиты. И, о – чудо, в голове стали, словно пазлы, складываться вполне убедительные объяснения того, почему ответы на некоторые вопросы были расценены повторным полиграфом как – «неправда». Всё дело было в том, как интерпретировал для себя вопросы сам Т, какой смысл он вкладывал в понятия, использованные при составлении следователем вопросов. Вспоминается, что один из «неудачных» ответов Т касался сроков и условий погашения долга. В уголке мозга отложилось, что при ознакомлении с одной из очных ставок мною был отмечен факт, свидетельствующий в пользу такого ответа Т. Касалось это того, что один из «потерпевших», как ни странно – самый главный «заводила» этого уголовного преследования – «адвокат-предприниматель», сам, на очной ставке, дал показания о том, что сроки погашения кредита им не оговаривались и строго не определялись, что имело ключевое значение по делу и влияло на суть понятия, вложенного Т при ответе на один из вопросов. Так один за другим обрели логическое обоснование и взаимосвязь ответы Т на вопросы полиграфолога, которые полиграф счёл «неправдой».

Когда мы дали совершенно исчерпывающие объяснения, в полной мере подтверждающие обоснованность «не бьющихся» ответов Т, то не только мы сами, но и следователь вздохнула с облегчением, пояснив нам, что сама находилась в полной прострации из-за внезапно возникшего в деле «раздрая», пояснив, что только в совокупности со всеми добытыми доказательствами, включая и первичный полиграф, она пришла к выводу об отсутствии состава преступления в действиях Т. И, вдруг, – такая незадача…

Таким образом, повторный полиграф, как я назвал его – «Полиграф Полиграфыч» (т.к. его «родоначальником», т.е. основанием для его проведения стало первично проведённое нами психологоическое исследование с применением полиграфа), оказался одним из главных доказательств, конечно, наравне с другими, для принятия следствием решения о прекращении уголовного дела по реабилитирующим основаниям – за отсутствием в деянии состава преступления.

Кстати, в процессе реабилитации Т, в его пользу были взысканы с казны РФ не только полная стоимость услуг адвоката, часть которых была оплачена им спустя значительное время после завершения защиты (проиндексированных с момента оплаты – на дату вынесения решения суда) и частично – расходы произведённые им в ходе процесса реабилитации как в первой, так и во второй инстанции, но и расходы, понесённые им за свой счёт, при производстве всех экспертных исследований, включая и первичное психофизиологическое исследование – «папу Полиграфа». К слову сказать, на наш с коллегой Г взгляд, зачастую «Полиграф» непременно следует подкреплять психолого-лингвистической экспертизой, пренебречь которой уже будет значительно труднее.

Р.S.

В процессе реабилитации Т, выяснилось, что Том №2 данного уголовного дела (именно тот, в котором находилось постановление следователя об избрании Подписки о невыезде) оказался утерянным, что стало основанием для заявления ответчика (Казны РФ) и третьих лиц (МВД РФ) о том что, такая мера принуждения к Т, якобы, не применялась. На последующие многочисленные Адвокатские запросы в УМВД по г. Волгограду о предоставлении данного Дела для ознакомления (в целях аргументирования данной статьи), уже в течение ГОДА(!) отвечают (устно) что данное Дело потеряно, а официально Адвокат получает отписки о том, что, якобы, сроки по рассмотрению его «Заявления» продлены в очередной раз (видимо, с расчётом на потерю интереса к этому Делу со стороны Адвоката). В связи с этими обстоятельствами, публикация данной статьи преследует целью, в т.ч. и обнародование этой информации. Уголовное Дело № 2016048123 от 09.09.2016г.